Гражданская инициатива

За бесплатное образование и медицину

Наконец-то я нашел время и место

11.12.2012

Наконец-то я нашел время и место

Неизвестно, дошла ли реформаторская практика Министерства образования до точки невозврата, когда с необратимой утратой надо смириться и доживать свой век без образования, а только с компетенциями, эффективностями и прочими придумками ВШЭ, или же еще можно побороться — покуда есть жизнь, всегда остается надежда (вар.: молитесь Богу, в Его власти и чудеса творить). Во многом это вообще вопрос миросозерцания. То ли оставь надежду, то ли «Франция проиграла сражение, но не проиграла войну» — каждый выбирает сам.

Что делать дальше, всяк решает по-разному, но если опросить целевую аудиторию совершенно не для печати, что они думают о Минобре con tutti i frutti, ответ будет практически единообразный: «Въехал в Глупов на белом коне, сжег гимназию и упразднил науки». Причем с высокой эффективностью. Небольшая деталь: с двадцатилетием ГУ—ВШЭ и его ректора Я. И. Кузьминова (притом что и дата круглая, и вполне можно сказать про этот вуз что-нибудь хорошее) поздравили знатные иностранцы, отечественные клиенты, патрон В. В. Путин — и все. Академическое и образовательное сообщество промолчало. То ли оно вообще отличается невежливостью, то ли форма признания реформаторских заслуг достигла уже и такой степени.

Но одно дело молчаливое понимание, а другое — минимальная общественная солидарность. С этим уже гораздо труднее, свидетельством чему реакция коллег на заявление ученого совета филологического факультета МГУ о состоянии дел в образовании. Ничего особенно нового ученый совет не сообщил, он лишь открытым текстом произнес то, что не для печати и так все говорят. А отдельные и притом вполне авторитетные лица даже и для печати. Новым было то, что, во-первых, это была коллективка, то есть мнение не отдельного отщепенца, но корпорации, во-вторых, корпорации, доселе лояльной начальству, в-третьих, резкие суждения принадлежали не штатскому хаму-журналисту и не всемирноученому профессору (дедушка старый, ему все равно), но людям, достаточно от начальства зависимым. Есть разница между профессиональными фрондерами и людьми совершенно лояльными: когда выступают они, это признак того, что совсем уже допекло и в реформе образования была перейдена какая-то важная грань.

Казалось, это было серьезным основанием для минимально солидарной реакции. Если уж до такой степени допекло, общий протест имеет ненулевые шансы на успех. Но — не на таких напали. Более прогрессивная и продвинутая часть гуманитарного сообщества решила по принципу «Дорогой Абрам, наконец-то я нашел место и время», что сейчас нет лучше момента, чтобы свести застарелые счеты и припомнить все обиды. Заодно и посчитаться с проклятым советским прошлым — ибо нет задачи сейчас актуальнее. Поэтому отзывы на текст ученого совета отличались своеобразной акцентуацией. Наиболее щепетильные признавали, что все в общем так и есть — констатирующая часть особых возражений не вызывала, — после чего следовало «вместе с тем», и основная часть отзыва была посвящена описанию злохудожных качеств факультета вообще и членов ученого совета в частности — как в современном, так и в историческом аспекте. Менее щепетильные сразу приступали ко второй части.

Отмечалась дурная кадровая политика, заключавшаяся — как в давнее советское, так в относительно недавнее время — в выдавливании выдающихся ученых. Чему вполне можно поверить. Вузовская среда нимало не чужда интриганству и подсиживаниям, причем везде — от провинциального пединститута до всемирно знаменитого Оксбриджа. Ничуть не красящие факультет кадровые комбинации имели место. Была и вина совсем незамолимая: «Среди подписавших — три (как минимум) секретаря парткома филологического ф-та МГУ». Грехи четвертьвековой и более давности, положим, не красят, но использованный полемический прием (у адвокатов это называется «размазать свидетеля») не говорит о готовности обсуждать существо вопроса. Разве что считать парторга безотносительно к его деяниям в этом качестве пожизненно пораженным в правах.

Что до сущностных претензий, они сводятся к тому, что, по мнению членов ученого совета, не все в советской системе образования было однозначно плохо, были и вещи вполне приемлемые и даже ценные, безоговорочного отвержения отнюдь не заслуживающие. На иной взгляд, суждение невинное и даже очевидное. Если бы советское образование всецело (или даже по преимуществу) сводилось к идеологической учебе, никаких положительных знаний и навыков не давая, откуда взялись бы нынешние его критики и реформаторы? Они всецело самоучки? Жизнь брала свое, и передовое учение отступало и перед насущными нуждами, и перед дореволюционной традицией, которая была более понятна, чем идеологический морок, конечно же, бывший не лучше эффективного морока нынешнего. Эта взявшая свое жизнь (не без изъянов и компромиссов, конечно) и была советской системой образования. Вряд ли можно проводить ее по разряду абсолютного зла.

Самое же главное — заниматься увлеченным ниспровержением советского строя на двадцатом году после победы над ним есть занятие странное и даже что-то неприятно напоминающее. На всякого мудреца довольно простоты, и критики филфаковских парторгов в точности повторяют поведение своих дедушек и прадедушек первой половины XX века. Это неумение различать, когда можно всласть драться chez soi и когда угроза такова, что разногласия отступают. Прихрявший хам (эффективный менеджер тож) благополучно сожрет как ветхих парторгов, так и глубоко современных исследователей русской литературы в кросс-культурной перспективе, которые рады случаю парторгов покопытить. Ибо это для высоколобых очевидна разница — то мы, передовые, а то парторги отсталые. Тогда как для хамов-реформаторов это в равной степени ненужные болвашки, различие меж которыми лишь в очередности подачи к столу. Так передовая советская интеллигенция даже в тюремной камере ощущала принципиальное различие меж собою и бывшими сатрапами царского режима и прочими контрреволюционерами. Не сказать, чтобы это ей сильно помогло.

Что поделать? «Умри ты сегодня, а я завтра» — это Menschliches, Allzumenschliches, человеческое, слишком человеческое. Даже новейшие (как, впрочем, и традиционные) гуманитарные знания против этого слишком человеческого бессильны.

Наконец-то я нашел время и место

Добавить комментарий